Несколько лет тому назад Фрэнк Вильчек и я независимо предсказали существование частицы нового типа. Мы согласились назвать эту частицу аксион, понятия не имея о том, что так же называется сорт стирального порошка. Экспериментаторы стали искать аксион и не нашли, по крайней мере с теми свойствами, которые мы предсказывали. Идея либо неправильна, либо нуждается в модификации. Однажды я получил сообщение от группы физиков, собравшихся на конференции в Аспене, гласившее: «Мы его нашли!», но это послание было прикреплено к коробке со стиральным порошком…


«Мечты об окончательной теории», Стивен Вайнберг

Вот я и открыл, наконец-то, новый велосипедный сезон, для чего, правда, сперва потребовалось заменить обе камеры и очень основательно перебрать тормоза. Погода шикарная, ветер в лицо, лепота, но вот дороги у нас, конечно, жуткие. И мало того что весь центр «аккуратно» замостили плиткой, из которой особенно предприимчивые граждане случайным образом уже много чего вытащили, так еще и съезды сделаны по непонятной системе: либо его нет вообще, либо он только с одной стороны (это что — одностороннее движение по тротуару!?). Ну а что творится где-нибудь уже в километре от центра, в дворах — и так понятно, там асфальт клали еще при царе Горохе и мифы о его существовании до сих передаются между поколениями местных жителей. По этому поводу должен отметить, что понимаю почему на главной площади нашего городка, и Ленин, и Жуков стоят жопой к городской администрации. И я бы так встал.


А я ведь вполне мог бы стать каким-нибудь киногероем, вы знаете. Тут ведь что самое главное? Какая-нибудь зачетная коронная фраза, чтобы фирменная, чтобы вызывала однозначную и стойкую ассоциацию: "Бонд. Джеймс Бонд", "Смешать, но не взбалтывать". И все такое прочее, в этом духе.

У меня ведь даже есть опробованная много раз заготовка, при входе в помещение, на конференцию, в ответ на предложение снять куртку и сдать её в гардероб ответить "а это не куртка, это такой пиджак". Замечено, что метод гарантированно работает даже если ваша одежда больше напоминает обвес типичного рейдера из постапок-фильма, чем даже вольную вариацию на тему пиджака.

И вот тут не знаю уж даже, за счет чего так выходит: исключительно вежливости собеседника или, может, я очень убедительно и харизматично излагаю свою позицию.


В школе геометрические теоремы совершенно не давались мне. Это было просто выше моих сил в точности запомнить шаг за шагом сложную последовательность действий, каждое из которых ничем не лучше предыдущих, да и вообще кажется случайно оказавшимся в этом месте алгоритма. А почему, зачем именно так — непонятно, не считая того факта, что пять бессмысленных действий вперед это даст какой-то результат еще пять бессмысленных действий вперед приводящий к решению. Но это же совсем не интересно, мы же не могли этого знать! И мне было адски скучно, я зевал, сопел, рисовал чертиков в тетради и за контрольные стабильно получал тройбаны да двойки, отчаянно пытаясь самостоятельно что-то доказать за последние пятнадцать минут до сдачи работы. Не нужно тут гадать, мне это оказывалось чаще всего не по силам.

И я вспомнил про искусство оригами: ты берешь простой чистый лист, прямоугольный как само понятие прямоугольности, вертишь его, складываешь, загибаешь, все возможные с ним действия очень просты и всё, что из этого может получиться — в точности тот же самый лист. Всё ведь уже было в нём. И, вдруг, это оказывается никакой не прямоугольник, а птица. Или жук, тут ведь не важно. А важно то, что собирать фигурки по чужим схемами, конечно, забавно, но не более того, и никак не дает ощутить форму, почувствовать процесс, понять оригами. Намного интереснее искать форму самому, чем я и любил иногда заниматься: ничего путного у меня, к сожалению, так и не получилось, но я получал море удовольствие от метаморфоз чистого листа и, вскоре, уже мог понять логику: зачем и почему его нужно сгибать так, а не иначе.

Кто еще не видел, интересная статья, напомнившая мне об этом:
«Плач математика», Пол Локхард


От одного из рассказчиков на Microsoft ISV заразился новым словом: йок. Используется оно по отношению к чему-либо, прекратившему свое существование, либо накрывшемуся медным тазом.

Звонит вам, например, клиент и спрашивает почему не работает сайт. А вы ему серьёзным тоном отвечаете: к сожалению, на данный момент ваша база данных йок.


Летающий макаронный монстр

Замечательная наука этология, изучающая поведение животных, может привести любопытного человека к очень интересным выводам, если изучать с её позиций распространенную среди людей веру в бога. Британский биолог Ричард Докинз полагает, что религиозность имеет совсем не небесные корни, а только является побочным эффектом иного механизма, полезного для нашего вида сейчас или в прошлом. Кроме того, он последовательно разбирает на мелкие кирпичики наиболее распространенные доводы в пользу религиозного восприятия мира, не оставляя серьезного шанса с ним не согласиться по большинству вопросов.


Ричард Докинз

О генетике слышали, так или иначе, практически все. Но, воспринимая цепочки кислот исключительно как зашифрованный набор свойств наших организмов, мы упускаем очень многое из сути происходящего, если не сказать — всё. Когда-то, давным давно, Чарльз Дарвин сформулировал свою теорию группового отбора посредством модификаций, описывавшую противостояния различных видов существ. Но что если на самом деле то, что мы видим — только вершина айсберга, эффект? Что, если за существование на самом деле сражаются гены, порождая удивительные создания и ситуации. Книга, по-новому открывающая глаза на мир живой природы.


Всего в двух цитатах:

«Епископ Коленсо в своих попытках обратить в христианскую веру зулусов перевел Библию на зулусский язык. Те с интересом читали Библию, но когда они прочитали о том, что заяц — жвачное животное, то заявили епископу, что это неправда. Коленсо был книжным червем, незнакомым с привычками зайцев. По настоянию зулусов он понаблюдал за зайцами и понял, что те правы. Все это заставило его усомниться в Библии, и в результате церковное руководство лишило его жалования»
«Искусство философствования», Бертран Рассел

«Существует иной, гораздо более опасный вид искушения. Имя ему — порок любопытства. Именно он подвигает нас на попытки разгадать недоступные нашему пониманию, ненужные нам тайны природы, познания которых человеку желать не должно»
Святой Августин


Небо Австралии

Коренные австралийцы держали прирученных динго в качестве спутников, сторожей и даже живых одеял — именно отсюда пошло выражение «пятипсовая (то есть очень холодная) ночь


«Ружья, микробы и сталь», Джаред Даймонд

Это сложно представить. Но где-то среди невообразимого космического пространства, сотен миллиардов самых разных галактик, на скучных задворках одной из них, среди многих мириад незнакомых звёзд, комет и астероидов, черных дыр, тёмной материи и просто пыли, кружился небольшой, ничем не примечательный желтый карлик, наше Солнце. И, конечно, рядом всегда была одна из его планет, крошечный зелено-голубой мирок, который мы называем Землей.

На нём жили, когда мирно, когда и нет, среди громадного зверского и рыбьего множества некие странные существа, называвшие себя «людьми». Пока что недолго еще жили, какие-то жалкие сотни тысяч лет, секунды, словом, по геологическому времени. И, шутка ли, смешно: еще буквально вчера лазали по деревьям без палок и были совсем другим видом, а теперь, ишь, эволюция у них — раздулись от важности, все с палками и по деревьям уже не лазают.

Придумали они себе, раз так, сложные наборы разных правил, чтобы на все случаи жизни. Бывало, шаман говорит: если топнуть так и прихлопнуть эдак — должен пойти дождь! И племя радуется: умный шаман-то, хорошо, как мы раньше без него были? И, действительно, бывает что помогает его совет. Ну а если и не пойдет дождь, то кто ж его знает, без притопывания и прихлопывания тогда вообще, наверное, засуха была бы. Или тоже, вдруг, как даст шаман затрещину вождю, так племя и ликует: мало ли чего от того можно было ожидать, а теперь-то уж точно неповадно будет.

Ну и, конечно, раз шаман как-то должен был просвещать своей мудростью остальное тёмное племя, а затычки и затрещины у него стали стремительно кончаться, пришлось выдумать и какой-никакой, а язык. И не просто так выдумать, а чтобы можно было делать эту, комъюникацию между ендивидами. Дабы можно было сказать что-то вроде: эй ты, иди собирай корешки, а моя шаман — буду в бубен бить. Чтобы передавать важную информацию, словом, для того и придумали.

И вот тут надо заметить, шаман тогда еще много чего говорил на этом своем новом языке. И про то что Земля круглая, а не плоская; и что слонов под ней нет и даже не было никогда; что слова это всего лишь набедренные повязки мыслей, но никак не наоборот. Говорил, что видит как люди будут летать на железных птицах и говорить через чёрные коробочки; что далеко, за морем, живут другие странные люди и они тоже — люди; что «человек» почему-то всегда звучит гордо. Много ещё о чем он говорил, да только забыл перед тем объяснить что такое этот самый его «язык» и как им пользоваться, вот и пропала вся мудрость его просто так. А снова о том говорить шаман уже не стал: ибо жизнь коротка и повторяться не стоит.

Но в племени всё равно тогда радовались неимоверно: правила же есть, значит и порядок теперь будет! Пляски устраивали, игрища, даже крокодила зачем-то поймали. И вот только шаману всё одно было неспокойно: мудрый он был, видел всякое западло издалека, пока еще даже само западло себя не видело и не осознало.

Собрал он все нужные листья, приготовил грибочков, да и отправился поговорить с духами. Покажите мне, говорит, будущее народа моего. Духи тогда были не то что сейчас, от людей еще не устали, ну вот и думают себе под нос: а почему бы и не помочь хорошему человеку? Заклубился вокруг шамана дым, запрыгали угольки и понесло его время, да так понесло, что едва ноги он успевал переставлять чтобы между веков не угодить. Тикало время, тикало, да и много, надо сказать, натикало с тех пор.

И увидел шаман, что потомки к памяти предков небрежно относились, и всё что можно было, ну всё напутали. Стали, наивные, топать и прихлопывать чтобы разлив реки вызвать — да где же такое видано, люди добрые? Дикари они, нечего и добавить, просто дикари. А некоторые, те, что особенно умные, либо совсем дурные, даже стали посмеиваться над различными суевериями: крокодила не ловить в пятницу, по пальме стучать трижды, топать и прихлопывать для дождя — вот же древние придумали, ну умора просто!

А самое главное, увидел шаман, что хоть и не узнать его язык теперь стало, так тот изменился, а люди-то того и не понимают вовсе. Говорят о какой-то грамотности, орфографии (это надо же было слова-то такие придумать!), нормах языка. Спорят, копья ломают, только что морды друг другу не бьют (а где-то даже и бьют!), да ведь все одно: никто не знает как оно на самом деле должно быть, кроме шамана нашего. И такая его грусть-тоска взяла за этих бестолковых людей, что хотел он было уже возопить им, закричать что было сил. И о том что земля круглая, и что слонов нет, и что слова суть только набедренные повязки для мыслей, но никак не наоборот... Вот только духи, испугавшись вмешательства, тут же воротили его назад. Вместе с грибочками и листьями.

И больше мы про того шамана ничего толком и не знаем, кроме, разве что того, что любил он смотреть на небо, представлять себе как небесный охотник день и ночь гонит дичь по небосводу. И никаких слонов на черепахах.